ВОЕННЫЕ ПЕНСИОНЕРЫ ЗА РОССИЮ И ЕЁ ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ

В России предложили запретить СМИ писать о нарушениях до суда

Иногда кажется, что журналистику в России не просто ограничивают — её аккуратно, методично консервируют. Как огурцы. Чтобы лежала в банке, не шумела, не пузырилась и, главное, не пахла.

Очередная инициатива пришла из одного из регионов страны. Законопроект уже внесён в Госдуму. Суть проста и почти изящна: СМИ предлагают запретить писать о возможных нарушениях до решения суда. Причём даже осторожно. Теми словами, которые журналисты придумали именно для того, чтобы никого преждевременно не обвинять.

Под запрет могут попасть привычные формулы: «предположительно», «по мнению», «возможно», «со слов», «источники сообщают». Потому что, как считают авторы законопроекта, такие слова всё равно могут сформировать у читателя ощущение, что человек или организация сделали что-то противоправное.

А если читатель вдруг так подумал — виноват, как это обычно бывает, журналист.

Наказывать предлагают серьёзно. Физических лиц — штрафом до 300 тысяч рублей. Должностных лиц — до 700 тысяч. Компании — до двух миллионов.

Суммы такие, что сразу хочется писать исключительно о погоде…

Логика законопроекта простая: пока суд не сказал своё слово, о возможных нарушениях писать нельзя. Ни намёком, ни предположением, ни осторожным вопросом. Только после приговора суда. Причём после того, как он вступит в законную силу.

Тут возникает простой вопрос.

А как вообще появляются уголовные дела, проверки и общественные резонансы?

Ответ известен: очень часто — только после журналистских расследований.

Но если внимательно прочитать законопроект, становится ясно: речь идёт не только о словах «предположительно» или «по мнению». Речь идёт о самом жанре расследовательской журналистики.

Именно так десятилетиями у нас писали о коррупции, о злоупотреблениях чиновников, о схемах, которые позже становились предметом следствия. Да, сначала было слово, то есть публикация. Потом — скандал. Потом — проверки. А иногда и уголовные дела.

Журналистика в таких случаях выполняла простую функцию: задавала неудобные вопросы раньше, чем это делали следователи.

Теперь предлагается изменить эту логику. Сначала должен быть приговор — и только потом журналист может написать, что произошло нарушение, то есть расследование по сути превращается в пересказ вынесенного приговора.

А расследовательская журналистика — в архив судебных новостей.

Если следовать этой логике до конца, фамилии Юрия Щекочихина, Анны Политковской и других журналистов-расследователей скоро можно будет вспоминать как представителей давно исчезнувшей профессии.

Потому что любое настоящее расследование по своей природе формирует у читателя вывод: возможно, здесь есть нарушение. А значит, его легко объявить «обвинительной информацией».

История российской журналистики — это длинный список случаев, когда журналисты писали «по мнению», «возможно», «источники сообщают», а потом выяснялось, что всё это было не мнением, а реальностью.

Журналистика вообще устроена так, что работает до суда, а не после.

Суд фиксирует факт.

Журналист пытается понять, что происходит.

Если запретить второе — тогда расследования исчезают как жанр. Остаются новости.

Суд решил — СМИ написали.

Суд не решил — СМИ молчат.

Правда, вместе с этим у общества исчезнет важный инструмент: возможность узнать, что происходит сейчас на самом деле и предотвратить нарушения до того, как они станут приговором.

Особенно это важно для людей, которые сами оказались в сложной ситуации. Для тех, кто считает себя неправедно обвинённым. Для тех, кто ждёт суда и надеется, что журналисты смогут обратить внимание на их историю.

Пока ещё многие на это рассчитывают.

Потому что иногда именно публикация в СМИ помогала сдвинуть дело с мёртвой точки. Появлялись свидетели. Начинались проверки. Следствие шло по новому кругу.

И — представьте себе — торжествовала справедливость.

Теперь предлагается ждать судебного вердикта.

А суд, как известно, может идти долго. Иногда очень. А после апелляций приговор вступает в силу тогда, когда изменить уже почти ничего невозможно.

Жванецкий когда-то написал:

«Если нельзя, но очень хочется — значит можно».

Теперь предлагается другая формула:

если не доказано — нельзя даже спрашивать. А как иногда добываются у нас доказательства, знают те, кто через это прошел…

Но журналистам хотят запретить предполагать.

А заодно сомневаться.

И ссылаться на источники.

Несомненно, это весьма удобно.

Особенно для тех, кто предпочитает, чтобы о проблемах узнавали только тогда, когда изменить уже ничего нельзя.

Автор: Екатерина Сажнева